Descendants of Darkness. Celestial War.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Descendants of Darkness. Celestial War. » Flashback » Агарта Моногатари


Агарта Моногатари

Сообщений 31 страница 60 из 63

31

Теперь выпрямился Мураки. Взгляд его стал рассеянным, задумчивым и печальным, а голос зазвучал сухо, с легким надломом, изгоняющим  все очарование недавних вкрадчивых интонаций.
- Воспоминаний, - с желчной насмешкой произнес мужчина это простое слово, но звучало оно теперь вовсе не так, как во время ночной прогулки после поединка, а резко и зло, как имя ненавистного врага, - я не хочу воспоминаний, Мибу-доно. Это удел тех, кто стар душой и страшится жить настоящим, перебирая события и счастливые моменты былого, как монах свои четки, - ради того, чтобы наша встреча стала возможной, я убедил вашего господина в целесообразности династического брака между родами Куро и Щиро и госпожу мать моего даймё – в том же. И в глупости давних пророчеств кицуне – тоже, и в том, что здесь у домашнего алтаря принести эти обеты недостаточно, а надобно совершить это у священных источников Аматерасу, куда нам, людям нельзя приходить, просто потому что никому не пришло в голову отменить этот  запрет. Я был там, три года назад, когда присягал своему юному господину, потому что того пожелала вдова покойного дайме и богиня, помнится, не возражала.
Он перевел дыхание и закончил спокойно и решительно:
- Эта ночь, Мибу-сан, стоит целого мира и будущего Агарты, а вы спрашиваете о воспоминаниях. Что ж, пусть они будут такими, чтобы в черные дни исполнения пророчеств, скрестив мечи в последнем поединке, каждый из нас, ни на мгновение не пожалел об этой встрече.
В искусстве прорицания – неважно по звездам, камням ли или письменам древних свитков, важно не умение верно прочесть знаки, а мастерство истолковать прочтенное так, чтобы в них поверили.
Советник поднялся, оставляя своему гостю возможность осмыслить услышанное и взвесить каждое слово и прошел к полочке со свечами, словно в этот миг не было ничего более важного, нежели необходимость снять нагар и поправить фитили.  Его любовь именно к свечам возникла ниоткуда,  но созерцание их пламени доставляло советнику Нищи но даймё  странное, тревожное удовольствие.   Вокруг фитиля одной из крайних свечей образовалась лужица расплавленного воска  и пламя ее, словно предчувствуя скорую гибель вытянулось длинным, тонким языком, будто могло  потянуть за собой  фитилек и тем самым продлить свою жизнь.
Мураки  ожидал, что вот-вот услышит звук раздвигающихся сёдзи и торопливые шаги верного телохранителя даймё Восточных земель, и тот бросится в ночь, чтобы догнать своего господина и предостеречь от опрометчивых клятв.

Отредактировано Muraki Kazutaka (2013-07-13 05:41:04)

0

32

- Безумец, - короткое слово походило на хлёсткий удар плети, столько гнева в него удалось вложить самураю. Ория одним движением поднялся со своего места – так стремительно, что хакама на мгновение вздулись вокруг щиколоток. – Человек вашего положения не имеет права ставить свои интересы выше интересов своего господина!
Если что-то и удержало его от того, чтобы седлать коня и мчаться вдогонку за своим господином, так это доведённые почти до абсолюта преданность и доверие к даймё. Если Минамото решил, что идея советника хороша – значит, так тому и быть. Но одна мысль о том, что для того, чтобы устроить их встречу, советник осмелился делать великих даймё пешками в своих планах, глубоко противоречила мировоззрению Мибу.
Он принял решение так, как тому учил кодекс воина – сделав семь вдохов, и, в два шага сократив расстояние до советника, схватил мужчину за плечи, силой разворачивая к себе и заставляя отвлечься от проклятых свечей.
- Молите всех богов, Мураки-доно, чтобы ваш поступок стоил этого, - скользнув ладонью под отворот своих одежд, Ория ловко вытянул чуть примятый цветок камелии. – Вы прислали мне символ внезапной смерти? Вы действительно думаете, что можете так откровенно смеяться надо мной?
Камелия полетела под ноги смятой тряпкой – и как бы бережно ни касался её самурай прежде, теперь, казалось, его ничуть не тревожит судьба цветка.
- Воспоминания – не ваш удел, не так ли, Первый Советник? – почти с ненавистью выдохнул самурай и, отметая любые попытки сопротивления, сжал Мураки в объятиях таких крепких, что почти болезненных. – Тогда постарайтесь запомнить это.
И Мибу прижался губами к надменной линии тонких губ человека, который смел играть не только с даймё, но и с богами, пытаясь сделать эту линию – дразнящее чёткую в мерцающем свете гаснущих свечей - размытой, побеждённой и сломленной.

0

33

Поцелуй был недолог и оставил Мураки странное чувство незавершенности.  Он позволил своей руке лечь поверх пояса, стягивавшего черное хаори гостя, но не больше. Взгляд  же советника после того, как  Мибу-сан выказал свое намерение остался спокоен, разве что губы чуть дрогнули в легкой, благодарной улыбке.
- Решительный шаг, Мибу-доно, - выдохнул он, - полагаю дальше мне дозволено будет рассмотреть узор на подкладке вашего хаори?
Советник  оставался любезен, словно и не изнемогал от страсти и хотел в этот миг точно так же сжать в объятьях длинноволосого мужчину, шепнуть ему на ухо, сколь сильно тот желанен, однако вместо этого, Мураки просто увлек гостя за очередную дверь, в спальню.  Коснулся губами виска Ории, прежде чем озвучить просьбу, прямую, хлесткую и оттого более волнующую, нежели сотни влюбленных стихов и тонких намеков:
- Разденьтесь для меня, Мибу-доно.
Здесь было совсем немного света – бронзовые светильники виде черепах, казалось, едва горели, но глаза быстро привыкли к этому тяжелому, красноватому сумраку. Казутака отошел к своему ложу, и поддразнил гостя:
- Или мне самому разоблачить вас, словно стыдливую девицу?

Отредактировано Muraki Kazutaka (2013-07-15 18:53:16)

+1

34

Советник не оттолкнул его и даже не призвал мягким прикосновением к порядку. Напротив, очень интимным жестом положил ладонь на его пояс, тем самым признаваясь в том, что желание обоюдно. И несмотря на то, что желание Ории было основано по большей части на злости – по крайней мере, именно она позволила закованному в строгие рамки обычаев и морали самураю сделать первый шаг – его природа менялась.
- Не сомневайтесь, Мураки-доно, - холодно ответил молодой человек.
Советник повлёк его за собой в покои – и Мибу не мог не признать, что тот всё замечательно спланировал. Возможно, даже предугадал эту вспышку гнева и теперь думает, что всё идёт по его планам… что ж.
В спальне Мураки царил полумрак – как раз такой, какой, по мнению Ории, и должен наполнять комнату, предназначенную для отдыха. Однако красноватый оттенок освещения не способствовал успокоению… напротив.  Он тревожил.
- Я не думаю, что это необходимо. Вы, кажется, желали изучить подкладку моего хаори, - ледяным тоном произнёс Ория, которого не переставало терзать чувство, будто он своей горячностью сам загнал себя в хитроумно расставленные советником силки, как глупая пташка, увидевшая несколько зёрен. Он рывком сдёрнул своё хаори, буквально выдирая его из-под пояса, и, подавив желание швырнуть его в лицо советнику, развернул полотно. – У вас, Мураки-доно, есть всего несколько мгновений, чтобы рассмотреть его.
Как многие говорят, вся красота кимоно или хаори – по крайней мере, если дело касается мужских одежд – спрятана внутри. В отношении чёрных одежд Ории это тоже было справедливо. В красноватом сумраке на чёрном шёлке одежд крался тигр, выполненный с удивительным искусством, что выдавало работу не человеческих рук. Мибу шевельнул запястьями с грациозной непринуждённостью – и заставил тигра двинуться, подкрадываясь к несуществующей добыче. Вместе с вытканным хищником к советнику двинулся и сам Ория.
- Ваши белые одежды вам не к лицу, Мураки-доно, - произнёс Ория достаточно вкрадчиво, вручая своё хаори мужчине. – Они не оттеняют ваших чудесных волос… право, вам чёрный пошёл бы куда больше.

+1

35

Обещанных  самураем мгновений, Мураки хватило с лихвой, чтобы отметить, как играют в красноватом свете мышцы торса и сильных, жилистых рук воина. Вытканного на подкладе черного хаори тигра, советник увидел лишь, когда Мибу двинулся вперед. Как любое изысканное и яркое зрелище, действо это было недолгим,  вызвав у Мураки вздох сожаления.
- Одних только слов мало, Мибу-доно, - протянул он негромко,  отступая назад, будто действительно испугался искусной вышивки, - чтобы я задумался о том, а стоит ли мне примерить черное. Вы так хотите видеть во мне врага и соперника, что даже сейчас смотрите на меня так, словно уже вынесли мне приговор и собираетесь исполнить его.
Ория был опасен, куда опасней в своей непредсказуемости, чем десятки мононоке, владеющих самыми разными чарами, опасен потому что, чувствуя его силу и злость, советник и не помышлял об осторожности,  а всего лишь ждал, предвкушая, следующего шага, жеста, фразы.
- Пояс, - пояснять, что следовало сделать с оби, Казутака уже не стал, но улыбнулся смешливо и выжидающе, словно сомневался в способности Мибу-доно оставаться последовательным в своих действиях в спальне, перед мужчиной в белом,  за спиной которого недвусмысленным предложением, высилось высокое, убранное ложе.

0

36

- Я действительно уже вынес свой приговор, Мураки-доно, - усмехнулся Ория, положив ладони на пояс, удерживающий хакама на своём месте. Теперь, когда хаори оказался в руках мужчины, разрезы по бокам ничего не прикрывало – и белая кожа откровенно сверкала в них.
Мибу никогда не стыдился своего тела – и хотя почти приказной тон советника и заставил брови на мгновение сойтись на переносице, самурай не позволил себе отступать. Поднырнув двумя пальцами под пояс, он легко развязал особый узел – и, когда хакама осели на пол, просто переступил через них.
- К слову, о стыдливых девицах, Мураки-доно… - карие глаза насмешливо сощурились, словно их владелец и не стоял практически обнажённым перед мужчиной, за исключением таби и фундоси. – Пока что их роль берёте на себя вы… или вы так и собираетесь остаться цветком, не уронившим ни единого лепестка под порывом ветра? Это было бы прискорбно.
Самурай подошёл к Мураки вплотную – ещё немного, и он почувствовал бы прикосновение прохладного белого шёлка к своему телу, но зорко следил за тем, чтобы этого не произошло. Пальцы Ории коснулись одежды советника, скользнули в достаточно интимном жесте от плеча – и по груди вниз, замирая в районе живота, как раз там, где, по многочисленным поверьям, и запрятана жизненная энергия.

0

37

Дыхание Мураки сбилось в тот самый миг, когда приближающийся мужчина переступил через скользнувшие на пол вдоль стройных ног, хакама.  Два шага отделяли сейчас Орию от светловолосого, облаченного в длинное кимоно голубоватого, лунного оттенка,  советника ныне совсем забывшего о своем юном господине.  Два шага, сделанные гостем, два удара сердца Мураки, с трудом сдерживавшегося  теперь, чтобы не притянуть к себе практически нагого мужчину.
Но нет, он ждал – так охотник, замирая, ждет свою добычу, следит за каждым шагом приближающегося хищника, за тем, как играет в лунном свете лоснящаяся шкура холёного зверя, как полыхают золотым огнем глаза тигра, подобравшегося совсем близко, настолько, что хватило бы одного рывка, чтобы опрокинуть охотника на спину и впиться когтями в его отрытое горло.
Или позволить себе легкую насмешку,  вызвавшую на губах Мураки странную, улыбку, каковая обозначает лишь то что другой челвоек наконец сделал или скзаал то, что от него ожидалось.
- И правда, какое упущение, - Каутака опустил взгляд вслед за рукой мужчины, словно сомневался, что тот остановится, - но разве это ветер, Мибу-сан?
Ладони  Мураки легко скользнули по бедрам соблазнительно-близкого в этот миг мужчины, и  не встретив препятствия, распустили шелковую ленту, скрывающую чресла гостя.
И только теперь, советник обнял Орию,  притянул к себе, ломая последнюю иллюзорную преграду,  увлек на ложе, пользуясь так бесчестно полученным преимуществом, огладил ладонью плоский живот мужчины, позволив своим пальцам скользнуть ниже, дабы удостовериться, что плоть его уже ждет и жаждет.
- Я подожду… бури.

0

38

Ложе советника встретило его прохладой, так неуместной сейчас и так не вяжущейся с тем интимным красноватым освещением, которое наполняло внутренние покои. Этот свет напомнил Ории о чём-то, что он успел забыть.
Красные фонари. Кокетливые и томные красные фонарики, покачивающиеся под ветром так изящно и маняще… кажется, такой же фонарь венчал и то место, в которое он так сильно не хотел возвращаться…
Объятия Мураки несли забвение, прогоняя ненужные образы из головы, и самурай позволил себе насладиться прикосновениями мужчины, который, впрочем, уже мог бы называться его любовником.
- Как бы эта буря не растоптала цветы, Мураки-доно… лучше уж позволить двум-трём лепесткам упасть, - он требовательно протянул руки, огладив сперва лицо советника и пытаясь кончиками пальцев запомнить изящные черты, к сожалению, обычно скрываемые маской, а затем позволил пальцами соскользнуть по шее вниз – и сжаться на краях кимоно. Плоть естественным образом откликнулась на прикосновения Мураки, наливаясь силой и желанием, но Ория умело не позволил своему дыханию сбиться, даже когда сердце предательски пропустило удар. Ладонь интимно-доверительным жестом скользнула под отворот кимоно, добираясь до кожи – и пальцы двинулись ниже, отгибая отворот всё больше. Левая рука скользнула на пояс, достаточно требовательно.
- К тому же… бури переменчивы.
Самурай отвлёкся лишь на мгновение – засучив ногами, он стянул таби, сбрасывая их с постели. Было в том, чтобы лежать в одних чёрных таби под советником нечто слишком доверительное и интимное, нечто, что мог бы позволить себе младший со своим сэмпаем… и Мибу не собирался чувствовать себя так в объятиях этого человека.
Ория приподнялся, напрягая мышцы пресса, и рывком подтянул к себе Мураки за пояс, словно выдёргивая крючком рыбку из пруда. Он жаждал губ этого человека со странным томлением, сущность которого была куда глубже, чем обычное желание.

0

39

Не зря первого советника Нищи но дайме сравнивали со змеёй. Мягко и неспешно вовлекая позднего гостя в любовную игру, Мураки испытывал тонкое удовольствие от каждого слова, каждого жеста и движения самурая, чей меч служил недавнему врагу юного господина Западных земель.  Вот и дразнил мужчину,  требуя с него полного разоблачения, но оставаясь притом в одежде, не спеша выказывать  собственное стремление поскорей испытать длинноволосого воина в поединке, но уже не на мечах – в любовной схватке, где радость покоренного ничуть не меньше, а зачастую сильней, острой и глубже, чем удовольствие победителя.  Пока что Мибу противостоял сам себе, уделяя внимание множеству мелочей – от слов до нежелания оставаться в таби, в чем-то уступал своим желаниям, в чем-то представлениям о правильности,  но Казутака не препятствовал этому, не торопил мужчину  и позволял ему воплощать все прихоти, такие невинные после того, как короткий поцелуй обозначил рубеж, перейдя за который, Мибу-сан уже не позволил себе уйти.
Мураки поддался сильному рывку, накрыл тело мужчины своим, с удовлетворением отмечая, силу и страсть молодого тренированного тела.  Шелк кимоно дразнил и тревожил  кожу, уже разгоряченного любовника, но Казутака, нимало не волунясь о том, что одежда его уже была в беспорядке, не собирался позволить белому шелку опуститься прихотливыми складками подле оставленного на полу хаори. Зато позволил себе вернуть Ории поцелуй – столь же сдержанный вначале – обычное касание губ губами, но через какой-то миг продолжил, целуя мужчину уже иначе,  сминая его губы странной, жадной лаской, и сознавая что именно так… он уже целовал Мибу Орию… когда-то, очень-очень давно.
А когда наконец нашел в себе силы, оторваться от уст любовника, посмотрел на него с темной, глухой страстью.
- Иногда они  стихают, - прошептал он, выплетая слова так тихо, что ему пришлось склониться к уху любовника, чтобы тот расслышал, - смиряют свою страсть и гасят напор и натиск…
Он пробежался пальцами по боку мужчины вниз и наискось, и огладив по бедру, устроил свое колено меж его ног, раздвинул их плавным нажимом и опершись на вытянутую руку отстранился, чтобы позволить  пальцам второй  очертить треугольником  низ живота любовника и продолжить ласкать самое сокровенное
- чтобы умереть на миг…
Пальцы советника сжались в кольцо, обхватывая  член любовника у самого основания,
- и возродиться с новой силой, - закончил он,  пробуя угадать тот ритм, что наиболее привычен и приятен любовнику…  Медленно вверх, до навершья копья, быстрей – до его основания вниз.  И сжав ровно настолько, чтобы желание скорейшей разрядки стало невыносимо острым, попросил, искушающее улыбаясь:
- Не закрывай глаза, желанный мой,  смотри на меня…

+1

40

В откровенном шёпоте первого советника хотелось утопить разум не меньше, чем в его мерцающих глазах. А ласки Мураки походили на прикосновения ветра – таким же невесомым шёлком оседали на коже, заставляя подаваться им навстречу. Сдержанность здесь была бы неуместна, более того, она противоречила бы искренности, к которой привык самурай.
Белые одежды советника измялись, но он упорно не желал снимать их, словно упрямый ребёнок, до последнего настаивающий на своём. И Мибу отнял руки от шелков, уподобляясь родителю, уставшему укорять ребёнка в упрямстве. Тем более что поцелуи Мураки уговаривали его забыть о своём недовольстве.
«Не позволяй мне разбить  тебя»
Эта фраза всплыла в памяти так чётко и так ясно, что Мибу на мгновение замер в объятиях советника. Они совершенно точно знали друг друга в прошлом – и совершенно точно значили друг для друга… что-то.
Были ли они любовниками?
Пальцы Мураки давали ясный ответ на эти вопросы – такой же ясный, как и тело самурая, реагирующее на прикосновения с жадностью изголодавшегося в разлуке возлюбленного.
Были ли они возлюбленными?
- Мураки-доно… - он покорно вглядывался в глаза любовника, не прерывая зрительного контакта, и его зрачки чуть расширились, а глаза увлажнились, откликаясь на ласки умелой руки. -  Позвольте предупредить вас сейчас, пока есть ещё путь назад.
Это были всего лишь слова, они оба понимали, что пути назад уже нет – и что ни один не покинет этой спальни, наполненной тревожащим красноватым светом, уступив другому.
- Вы не разобьёте меня. У вас просто не получится, - он уже говорит это своему любовнику, тысячу лет назад, и…
И выгнулся на подушках, не удерживаясь от тихого стона, который так вырвали из его груди пальцы любовника, подстроившись под нужный ритм, приятный Ории.
Это не объятия – это кольца белой змеи сомкнулись на его теле. Это не шёлк белых одежд – это прохладная чешуя скользила по телу. Это не поцелуи – это ядовитые укусы, отравляющие его сознание и тело, заставляя разливаться по венам огонь, а бёдра – конвульсивно вздрагивать, подаваться навстречу пальцам.
Мибу поддел пальцы под пояс советника и развязал его, в два движения наматывая ткань на запястье, чтобы тот уже не смог отобрать его – да и ногти приятно было вонзить в гладкость дорогой материи. От этого, конечно, кимоно Мураки не распахнулось – но достаточно провокационно разошлось на груди, позволяя пофантазировать на тему всего остального.
- Вы заставляете меня желать невозможного, Мураки-доно.

+1

41

Взгляд советника, замерший на лице Ории, был жаден, страстен и опасен – так смотрят безумцы и убийцы, но не любовники,  дарящие наслаждение и ждущие его в ответ. Он желал навеки сохранить  черты этого лица в глубине своих зрачков, так чтобы в любой миг, даже спустя вечность, сомкнув ресницы, суметь воскресить в памяти образ Ории – не безупречного воина, стоящего за правым плечом своего даймё, но любовника, жадно отдающегося  откровенным ласкам. 
Мураки не выдержал долго, впился в очередной раз в уже припухшие от поцелуев губы  мужчины,  прервал  игру пальцев вдоль напряженного естества Ории, но для того лишь, чтобы ненадолго отсрочить близящуюся развязку, словно наказывал тем самым любовника за многословие.
- Я и не хочу разбивать, - тонкая улыбка,  изогнувшая губы советника сейчас, в красноватом сумраке казалась опасной и хищной, - всего лишь собираюсь превратиться в твое наваждение, приходящее всякий раз, когда кто-то другой будет ласкать тебя. Право, такая малость…
Мураки отстранился вовсе,  оставив распущенный пояс в руках Ории и окинул взглядом  лежащего на смятой уже постели мужчину, повел плечами, позволив струящемуся лунному шелку скользнуть вдоль рук  и лечь мягкими складками поверх покрывала. Набедренная повязка не скрывала уже напряженного естества мужчины, склонившегося и приподнявшего полог кровати, чтобы достать  из маленького тайного сундучка кроваво алый флакон, украшенный  золотой сеткой.  Пальцы минуту назад вольготно гулявшие по плоти любовника бережно и вынули из тонкого горлышка притертую пробку и в воздухе разлился острый, тревожный  аромат гвоздичного дерева,  с примесями легких смолистых нот.
- Разве воину пристало говорить о невозможном, Мибу-сан, - поддразнил он Орию, плеснув масло себе на ладонь и  растерев его медленным движением пальцев, а после потянулся к самураю,  склоняя флакон и позволяя ароматной жидкости орошать  каплями кожу бедра, паха, живота.  Закрыв флакон, бросил его куда-то между подушек, и растирая масло по телу любовника, спросил с самым любезно-заинтерсованным тоном:
- Быть может, откроешь мне своё желание?
Ладонь Мураки, скользнула меж ног мужчины, и требовательная ласка стала  безмолвным предложением для того согнуть ногу в колене, дозволив нетерпеливым пальцам любовника продолжить исследование тела и добраться до самых его потаенных уголков. Масло, растертое по коже, слегка притупляло чувствительность, делая любовную игру дольше, но главное достоинство его состояло в том, что и болезненные ощущения от соития оно сводило на нет, а Казутаке вовсе не хотелось, чтобы после этой ночи желанный гость счел необходимостью провести следующую в одиночестве.

Отредактировано Muraki Kazutaka (2013-07-17 21:40:44)

0

42

Поцелуи советника не несли облегчения. Прежде Ория сравнивал его с ветром – но теперь лишь утвердился в мысли, что это пустынный ветер, несущий с собой мелкие песчинки, впивающиеся в кожу путника, и жар. Не освежающий ветер – наоборот, заставляющий изнывать под его порывами.
Ответ Мураки пробудил в нём новую вспышку гнева. Этот человек рядом был слишком самоуверен, чтобы спускать эту самоуверенность. И он перешёл на «ты» первым, словно подчёркивая, что сегодня они играют по его правилам.
- Попробуй, - откровенно усмехнулся Ория.
Да, Мураки в этом красноватом свете тревожил его воображение, но самурай не был уверен, что пожелает продолжения подобной близости и в будущем. А представлять советника в объятиях другого… Мураки слишком идеализировать его личную жизнь или же, наоборот, считал его слишком небрежным и легкомысленным. Кодекс Бусидо наставлял если не хранить верность одному партнёру, то, определённо, не уподобляться женщине, меняющей любовников и многих одаряющей своей благосклонностью. Думать в объятиях одного о другом – было бы оскорбительно по отношению ко всем троим.
Гейшам и не снилось о изящество, с которым Мураки двинул плечами – почти незаметно, позволяя дорогой материи кимоно соскользнуть вниз, обрисовав его тело, скользнув по мышцам и коже с такой интимной нежностью, что впору было бы заходиться от ревности. И эта кожа… такая удивительно белая и гладкая… не иначе, матерью советника была лунная дева, наградившая его хрупкой и пронзительной красотой… или юки-онна. Во второе верилось проще, ибо поведение любовника напоминало о холодной безжалостности этих снежных дев. Только вот в его объятиях Мибу не замерзал, напротив… жар оседал в животе и паху, распространялся по венам, словно дорогой наркотик или смертельный яд.
В воздухе разлился аромат гвоздичного масла и хвои, вплетаясь в волосы и одежду, и Ория подумал о том, что к утру он, покидая покои советника, оставит за собой шлейф этого запаха. И что незамеченным это не останется. Впрочем, как бы мало ни оставалось во дворце Щиро прислуги – шепотки всё равно пойдут.
Тяжёлые и маслянистые капли оросили его так многозначительно и откровенно, что Ория не сдержал взволнованного вздоха, а потом, когда пришли руки советника, растирая ароматное масло по телу, он подумал, что ослышался – настолько любезным и отстранённым оказался тон Мураки…
- Моё желание достаточно естественно… - самурай развёл ноги и согнул одну в колене, уступая требовательным ласкам. Несмотря на всю пикантность ситуации, он не отводил уже немного плывущего взгляда от любовника, словно пытаясь разглядеть что-то под этой совершенной маской, которой являлось его лицо. Вот смешно… надевать маску на маску! – Я желаю от Вас той же откровенности в любви, которую… испытываю я. Ведь единение тел – ничто, если не едины сердца.

+1

43

Откровенность гостя, возбуждала и подхлестывала  желание Мураки, думавшего уже лишь о том, как взять  Орию ласковым натиском,  терпеливо и нежно, или же распять на ложе, давая ощутить и нетерпеливую силу проникновения, и вес тела любовника,  овладеть им  страстно и быстро, и утолить собственное вожделение прежде, чем позволить партнеру получить удовольствие.  Но тут самурай озвучил свое желание,  заставив Казутаку,  ласкавшего внутреннюю кожу бедра согнутой ноги кончиками пальцев, прекратить  ласку.
Взгляд его, уже затуманенный страстью прояснился.
- Мибу Ория, - Казутака  позволил своему взгляду скользнуть вдоль обнаженного тела ждущего любовника, прежде чем продолжил, - ты знаешь ведь, почему наложницам правителей запрещено просить о чем-либо своего господина, деля с ним ложе? 
Ответа он и не ждал, зато позволил своим пальцам скользнуть  в расселину меж ягодиц, оставляя на коже любовника маслянистый след, и дразнящим прикосновением  отметил главную свою цель этой ночью, рассказывая самураю то, что тот и сам прекрасно знал:
- потому что мужчина в минуты страсти,  желая лишь удовлетворения своего вожделения, готов обещать что угодно и признаться даже в любви, лишь бы удовлетворить свою страсть.  Не пожалеешь ли ты сам о словах, произнесенных на ложе, когда взойдет солнце?   
Он распустил фундоси и, оставшись теперь совсем нагим, уверенно завел ладони под ягодицы любовника, приподнимая таз того чтобы взять с предельной откровенностью, лаской стремительной, но лишенной грубости  или нетерпеливой резкости.
И наказывая за желание получить признания сейчас приподнялся на коленях, так, что лежащий на спине мужчина лишен был возможности дотянуться рукой  до любовника, привлечь того, требуя поцелуя, зато сам советник мог беспрепятственно ласкать своего изнывающего от страсти  гостя, как пожелается и склоняясь так, чтобы  древко напряженной плоти скользило по животу, дарить поцелуи, беря желанное тело и отдавая любовнику себя без остатка.
Здесь и сейчас.
Но пока разум еще был достаточно ясен, прошептал:
- В день, когда ты покинешь этот дворец и уедешь со своим господином,  повтори свой вопрос, если не передумаешь прежде, чем мы скажем друг другу слова прощания. И если сам пожелаешь любви в разлуке, то можешь не сомневаться, что услышишь и согласие, и готовность испить эту чашу до дна, сколь бы глубока она ни оказалась. А теперь……..
Мураки подался вперед,  задыхаясь от острого чувства  единения с тем, кого желал всем своим существом, и не сдержал уже глубокого, низкого стона, в котором почти мольбой прозвучали слова:
- А теперь, ради всех богов и демонов, Ория… замолчи.

Отредактировано Muraki Kazutaka (2013-07-18 16:05:47)

+1

44

Эта почти что отповедь не задела самурая. Он закусил губы, чтобы не позволить ни единому слову преодолеть эту плотно сомкнутую границу – ложе время для откровенности иного рода. А клятвы… что с того, что он помнит советника другим? Что с того, что тело так откровенно узнаёт ласки и поцелуи Мураки – тело воина не может лгать, оно самый совершенный инструмент, в иной раз готовый сохранить хозяину жизнь или лишить её же…
Ответ крылся на самой поверхности. Коль скоро Мураки не помнит о том, что было в прошлом – жадных поцелуев украдкой в тёмных коридорах, которые помнил Ория, это значило только одно. Что бы их ни связывало в прошлом – для советника это не было достаточно важным или глубоким чувством, чтобы помнить…
-«Жестокий…» - с некоей даже нежностью подумал Ория, когда его любовник отстранился так, чтобы самурай не мог коснуться его, огладить лаской белую кожу, так призывно сияющую в красноватом свете.
Мураки подался вперёд, прерывая цепь ненужных мыслей и слов, так легко падающих с его губ, и Ория не смог выполнить его мольбу – горячую, прерывающуюся, потому что тихо застонал. Не от боли – чудесное масло устранило эту проблему, как и некоторые другие, а от нетерпеливого желания слиться с этим человеком, сплавиться с ним в одно целое, чтобы как у спаривающихся змей – нельзя было разобрать где и чьё тело.
Наслаждение, словно волны во время прилива, набегающие на скалистые берега, чтобы разбиться пеной о неприступные камни, накрывало его и покачивало в своих объятиях. И хотелось захлебнуться в этих волнах, утонуть в прибое, бросившись со скал, как в известном «Мацукадзе»…
Но ни слова больше о любви не слетело с его уст, только стоны удовольствия, которые, чередуясь со вздохами, наполняли покои советника. И пусть сейчас он отдаётся с такой страстью, так откровенно выгибаясь под любовником, что сложно сказать, кто ещё из них большая змея… это наваждение. Это всё пройдёт с рассветом.

+1

45

Луна переплыла на западную сторону небосклона, а на восточной,  над самым горизонтом стало светлеть небо, когда  последний поцелуй Мураки растаял на солоноватой от пота коже Ории.  Но он не спешил  убирать руку, лежащую на бедре любовника, оттягивая момент расставания, несмотря на то, что веки его  стали тяжелы, а мысли медленны.  В какой-то момент, он провалился в сон, обняв любовника со спины и пробормотав почти неразборчиво:
- Не уходи, Ория…

Сновидение  развернулось многоцветием расписного веера танцовщицы,  и накрыло первого советника множеством образов, лиц, слов. Там было все, что должно предшествовать первой ночи влюбленных, когда страсть и настойчивость одного  разбивают лед недоверия и осторожные опасения другого. Долгие прогулки, разговоры о врачевании, которому, кажется Мураки собирался посвятить свою жизнь, а Ория  изучал это искусство в угоду желанию отца,  сорванные с уст длинноволосого юноши поцелуи, каждый из которых был дорог Казутаке, словно лилия, украденная из монастырского сада. Он помнил их все до единого, с самого первого, взятого наглым напором на ночной улице чужого города.
Целую жизнь назад, когда оба были так юны, но уже несли бремя своих тайн и обязанностей.
Советник проснулся в одно мгновение и резко сел на ложе, словно ему приснился кошмар.
- Ория… - позвал он негромко, - не засыпай, тебе не стоит оставаться до рассвета в моих покоях, и… не забывай о том, что значит, цветок камелии и что требует честь воина – в готовности к смерти, заботится о том, чтобы она не наступила слишком скоро.
Тихий вздох, слетевший с губ мужчины рассеялся в аромате гвоздичного масла, заполнившем спальню. Своими редкими страстями, советник Нищи но дайме становился буквально одержим, и добивался желаемого, невзирая даже на известную ему неизбежность последствий.  Утаить что-либо во дворце – задача почти невозможная, для человека, лишенного умения  укрываться за пологом чар, менять обличие и отводить глаза другим и вовсе невыполнимая, потому  Мураки и не делал тайн из своих встреч, бесед, симпатий,  и хотя никто в окружении юного Щиро Тайра не осмелился бы говорить об этом,  связь госпожи Кагуя с первым советником если и оставалась  секретом, то только для юного правителя западных земель. И то что Дзёре-гумо ревнива, известно было всем, от того и пожелания провести ночь в покоях первого советника,  произносимые с милыми улыбками юными придворными в адрес друг друга  являлись отнюдь не пикантными любезностями и шутливыми намеками о пути быстрого возвышения, а едва ли не проклятьем. 
Стоило госпоже Кагуя заподозрить, что ее любовник отдает предпочтение чьему-либо обществу, несчастный был обречен. Если не на смерть, то на изгнание и жизнь в провинции. 
И с Мибу Мураки был предельно честен с того самого мгновения, когда выбрал именно цветок камелии скромным дополнением к подарку. За эту ночь каждому из них придется заплатить, и плата может оказаться непомерно высокой. Вот только сам Казутака ни о чем не жалел.
- Если завтра вас посетит бессонница, Мибу-доно, - голос Мураки  лично раздвинувшего седзи для уходящего любовника, звучал устало и мягко, - вам известен путь до моих комнат.
Слуга, ожидавший Мибу-доно снаружи покоев советника, склонил голову перед самураем, выражая готовность сопроводить того по путанным дворцовым коридором до спальни, расположенной в восточном крыле.

Отредактировано Muraki Kazutaka (2013-07-19 00:59:50)

+1

46

- Не уходи, Ория…
Мибу не откликнулся. Утомлённый, он прикрыл глаза, вслушиваясь в дыхание советника, зарывшегося лицом в его волосы. Мураки обнимал так, как обнимает ребёнок во сне дорогую сердцу игрушку – и это было одновременно трогательно и неправильно. И хотя Ория устал – это была приятная усталость, осевшая в теле и мышцах – сон не смежил его веки.
Это не должно больше повториться. По крайней мере, не в этот визит Куро. Господин предупреждал его, что привязываться к советнику будет опасно – и теперь Ория понял, что эта близость… она была опасна хороша. Глупое сердце заходилось в крике, словно запертая в клетку птица, которая видит, как приближается к её гнезду с птенцами кошка – и ничего не может поделать.
-«То, что нужно господину – важнее, чем то, что нужно мне».
Эта мысль впервые не принесла Ории успокоения.
И когда Мураки, вздрогнув, сел в постели, он понял, что пора уходить ещё до того, как слова предостережения упали с уст любовника.
Одежда его была в лёгком беспорядке, практически не видимом глазу, но это обязательно заметят те, кто должен заметить, когда Мибу подошёл к сёдзи.
- Я всегда готов к смерти, Мураки-доно, - прохладно ответил Ория. – Когда бы она ни наступила.
Самурай коротко поклонился мужчине и, не взглянув на слугу, быстрым шагом направился по коридору к своим комнатам. Но как бы быстро он ни шёл, аромат гвоздичного масла с тонкими нотками хвои преследовали его.

- Где ты был этой ночью?
Голос Окидзаки заставил его вздрогнуть от неожиданности. Ория перевёл полный неудовольствия взгляд на своего товарища и, пожав плечами, набил трубку табаком. Яркое полуденное солнце сверкало на глади пруда так, что больно становилось глазам.
- Ты ведь так и не выиграл ни одного поединка, Окидзаки-сан… у тебя сильно вихляет левый локоть при атаках, - выпустив облачко дыма, задумчиво произнёс Мибу. После тренировки приятно было чередовать глубокие затяжки с глотками холодного воздуха.
- Мибу-сан!
Ория перевёл на него усталый взгляд.
- В покоях первого советника Мураки.
Иногда честность – лучшее лекарство от докучливых вопросов. Так и сейчас – товарищ, не ожидавший настолько прямого ответа, смутился, отводя взор.
- Если я удовлетворил твоё любопытство, друг мой, то обрати внимание на свой левый локоть, - подвёл конец этой короткой беседе Ория.
Тем же вечером, слушая, как нежно поёт Ядзо Тамура, которому аккомпанировал на сямисэне его учитель, наставник и возлюбленный, Мибу вспоминал совершенные черты лица Мураки, искажённые страстью и вожделением, и крепче сжимал чоко в руке.
- Мибу-доно, вы не желаете отдохнуть? – когда песня подошла к концу, поинтересовался обладатель лисьей кицунэ-мэн.
- Ночь ещё так молода, Ногути-доно… впрочем, если Вы устали…
- Нет-нет, прошу Вас… мы как раз хотели попросить Вас присоединиться на кото.
Ория рассмеялся.
- Мне, право слово, стыдно.
- И, право слово, совершенно напрасно, - рассмеялся Ядзо, подавая ему котодзумэ в изящно украшенной шкатулке. – Стыдно делить музыкальные инструменты на женские и мужские.
- Ядзо! – под общий смех всплеснул расписными рукавами Ногути.
Ория, отставив сакэ, надел котодзумэ и опустился возле инструмента. Определённо, эти двое всегда умели поднять ему настроение.

+1

47

За год, миновавший со дня отбытия Минамото Куро из белого дворца,  гонцы Нищи но дайме не раз бывали у  городских ворот столичного града Западных земель Агарты. Письма, подписанные именем юного Тайра Щиро, писал собственной рукой его советник. Матушка и регентша господина Восточных земель, нередко читала письма, прежде чем убрать их в зачарованный футляр и вручить верному слуге,  готовому, рискуя жизнью, доставить послание хоть в преисподнюю.
Несмотря на то, что гонцы доставили в черный замок несколько десятков писем,  Мубу-доно они разыскивали только трижды. Месяц спустя, после проведенной  ночи,  посыльный  от Мураки, передал телохранителю Минамото Куро  маленькую красно-золотую коробочку,  где покоилась веточка сливы с готовым раскрыться цветком – дар простой и доступный каждому в сезон цветения.  Через полгода после этого гонец вручил Мибу-доно футляр, где покоился расписанный в стиле сансуйга шелковый лист длиной в четыре локтя.  Над этим подарком Мураки-доно трудился несколько недель, и каждый штрих изображенного на шелковой глади пейзажа был предельно точен и продуман.
Последним подарком, вполне логичным, оказался набор для каллиграфии – тушечница из черненого серебра, пенал и несколько прекрасных кистей.
Посыльные передавали свертки и уходили, не добавляя ни слова, не передавая Ории никаких вопросов.  А каждый подарок являлся всего лишь одним словом «Помню».

И вот, долгая переписка, подошла к своему финалу. Иероглифы на бумаге не могли более способствовать решению проблем сиятельных тэнгу, и в дело предстояло вступить и мононоке и людям. Игра началась, и по доске бытия двинулись первые фигуры – советник Нищи но дайме с небольшой (всего-то семнадцать человек) свитой и охраной прибыл в черный замок.  Сама поездка отняла у него куда больше времени, чем понадобилось бы простому всаднику, но иначе и быть не могло – такое предприятие не должно было совершать в спешке, словно преступление.
Одежды Мураки, настолько белые, что платиновые волосы советника, казалось, обретали оттенок стали,  смотрелись вызывающе слепящими на фоне стены из черного камня, когда советник  миновал  главные ворота. А самого его несколько удивило многообразие оттенков черного в облачениях придворных правителя Востока.  Цвет этот вовсе не придавал окружающему пространству мрачности – лишь простоту, лаконичность и скупую строгость.  Разумеется, сам дайме не вышел встречать советника своего юного соседа – это сделал один из придворных почетного чина, напыжившийся от осознания собственной значимости так, что стал походить на красующегося перед курочками фазана, что вызвало у Мураки желание нарушить протокол и сказать  чиновнику что-нибудь забавное, спросить невпопад о здравствовании карпов-кои в  фонтане  старого парка позади дворца, или о том, любит ли Нарита-доно печенье с предсказаниями?
Но советник сдержал свои желания и строго следовал протоколу, зная что пройдет довольно много времени, прежде чем его удостоят аудиенции у Минамото Куро. Но что такое много для практически бессмертных мононоке?  Благо, что даже им знакомо понятие «спешки». Посему возможность поприветствовать Хигащи но даймё у Казутаки появилась еще до заката нынешнего дня.
Аудиенция была короткой – для соблюдения формальной стороны визита. Вручение подарков, да высказывание пожеланий юного Тайра Широ своему доброму другу. Немерения, заверения, подтверждение прошлогодних клятв – словно в том была нужда, а слова эти действительно являлись чем-то нерушимым. За все это время Мураки ни разу не бросил даже мимолетного взгляда на верного телохранителя даймё – стоит ли смотреть на тень собеседника?
Словно и не было тех трёх посланий. Словно никто иной не мог взяться за сложное дело, так долго планируемое и обсуждаемое в переписке между правителями.  Но о делах говорить предстояло позже, почти наедине, а не на глазах десятков придворных, рассматривающих, словно диковинки, гостей в белых одеждах.

+1

48

Много ли или мало это – один год?
Для мононоке, срок жизни которых подходит к черте вечности, это всего лишь мгновение. Для человека – тоже не слишком много, но своеобразная точка отсчёта, отталкиваться от которой не стыдно. Для Ории год показался слишком долгим и утомительным.
Кодекс Бусидо повелевал самураю вести жизнь честную и простую, не позволяя сомнениям туманить ни сердце, ни разум, но этот же кодекс запрещал лгать самому себе, заведомо позволяя заблуждениям пустить в сердце корни. Только за этот год Ория нашёл в кодексе подобное противоречие и всё пытался понять, как вернуться к прежнему состоянию, не желая признавать очевидное – дрогнувшая однажды капля росы не может уже остановить своё скольжение по стеблю.
Разумеется, он знал, что правители земель ведут между собой переписку – из этого не делалось секрета и челяди впору было радоваться, визит Куро не прошёл даром, между домами наконец установились более или менее приятельские отношения. Будучи особо обласканным вниманием даймё и приближённым к нему, Ория даже знал примерное содержание этой длительной переписки и не мог не восхищаться мудростью и прозорливостью своего господина, избравшего наиболее древний и действенный способ прекращения распри. Но он, Мибу, имел в переписке господ и свой собственный, побочный интерес, признаться в котором не посмел бы никому, ведь и себе признание далось с трудом. Видеть гонца, облачённого в белоснежные одежды, даже если известие предназначено не самому Ории и вовсе не от Первого Советника Мураки, было сладко и в то же время изысканно-печально. Будь молодой человек поэтом, он не постеснялся бы обыграть собственные душевные метания в изящных хайку и танка, но хоть стихосложение и не было ему чуждо, выставлять чувства напоказ казалось неправильным.
Мураки-доно не забыл ни о своём туманном обещании, ни об Ории, послав ему три знака собственной приязни. Каждый раз, когда взгляд самурая касался бережно хранимых подарков, сердце болезненно сжималось – Мибу не ответил ни единой строчкой. Письма, перевязанные и скрепленные сургучом, так и остались лежать аккуратной стопкой в шкатулке – ни одного не отослал Мибу, хотя стабильно добавлял к содержимому резного украшения.
Мураки-доно подарил ему дорогое кимоно как раз перед тем, как их интерес друг к другу перерос в нечто большое, давшее повод для перешёптываний и слухов, и сопроводил подарок цветком камелии, предостережением. Именно язык цветов, ханакотоба, избрал Ория для ответов Первому Советнику, понимая, что его собственное красноречие неизменно уступит речи человека, привыкшего облекать свои мысли в самые изящные формы. На первый подарок он отослал Мураки собственноручно выполненное изображение белой бархатистой орхидеи Сагисо, называемой в просторечии цветами белой цапли – в знак того, что даже во снах он мыслями стремится к Мураки-доно. На второй дар Мибу послал рисунок в другом стиле  - пруд с белыми лотосами, в знак разлуки с тем, к кому отправляются мыслями. Последний подарок получил ответ в виде изображения белой магнолии. «Я жду» - говорил этот цветок.
И Ория ждал, правда, без особой надежды на то, что ожидание его приведёт хоть к чему-то.
Когда самурай узнал, что Первый Советник Мураки посетит их с визитом, за которым последуют неизбежные изменения в однообразной дворцовой жизни – конечно, однообразной её можно было назвать только очень приблизительно, ведь интриги не смолкали ни на мгновение – Ория никоим образом не выразил собственного волнения. В первую очередь ему, как начальнику личной стражи Куро-даймё следовало позаботиться о том, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостем. И только когда все распоряжения были отданы, инспекции проведены и заверения в идеальном порядке получены, Мибу позволил себе помыслить о том, что даже если визит этот не имеет ничего общего с праздным, ему всё же удастся перемолвиться парой слов с человеком, так глубоко взволновавшим его сердце, наедине.
Впрочем, они оба оставались лишь слугами своих повелителей и, если говорить о Мураки-доно с уверенностью он не мог, то про себя мог твёрдо произнести «Интересы даймё превыше всего». Даже если в твёрдости этой и проскальзывала едва ощутимая горчинка.
Теперь, стоя подле своего господина, превратившись в его тень – чему способствовали чёрные и достаточно богатые одежды начальника стражи, не обременённые излишней пышности, чтобы ничто не могло помешать ему в любое мгновение вступить в бой и отдать жизнь за своего господина, Ория смотрел на гостей прохладно-вежливо и равнодушно, так, как и должен был.
И только когда официальная часть подошла к концу, когда Куро-доно удалился в собственные покои, позволяя гостям отдохнуть с дороги, Мибу покинул чертоги дворца, выходя в сад – и скорей отчаянно надеясь, чем ожидая, встретить там почётного гостя. Он, конечно же, знал, какие покои отвели Первому Советнику, но отправлять к нему посыльного посчитал излишним. Если тот устал с дороги, то пускай отдыхает – если же нет… кто знает, быть может, прохлада и роскошь садов Минамото соблазнят его сойти в сумрак по ступеням.
Ория не стал подражать кукушке у покоев Мураки-доно, более того, Мибу не собирался привлекать к собственной персоне никакого внимания. Если встрече суждено произойти – она произойдёт, если же нет…
Молодой человек только покачал головой. Ему не хотелось думать о том, что будет, если встрече произойти не суждено.

0

49

Если бы не тщательная подготовка к тому, чтобы предстать перед дайме Востока подобающим титулу собственного господина образом, Мураки, быть может, и устал бы. Но последняя стоянка перед въездом в город была сделана совсем недалеко,  и почти целый день Казутака и его слуги провели, занимаясь собственным туалетом и подготовкой к тому, чтобы явиться в город во всем великолепии.  Советника Нищи но дайме утомила сама церемония, но изменить требования этикета он был не в силах, а посему смиренно следовал протоколу.
И только войдя в предоставленные гостеприимным хозяином покои, Казутака,  бывший на приеме без маски и не удосужившийся надеть её после, позволил себе тихую радость от того, что успел удостовериться в благополучии и здоровье Мибу-доно воочию.  Теперь, год спустя, когда воспоминания чуть потускнели, стали мягче и несколько идеалистичней, он уже не задавался вопросом, отчего Ория решил не приходить в его комнаты снова,  даже не вспоминал о разделенной с самураем ночи, но не отпускал из мыслей его образ.  Они не позволили бы себе, подобно героям дешевой пьесы рассыпать свои чувствии словами признаний, но подарки, коими обменялись мужчины, говорили о многом.
Мураки пребывал в легком волнении,  и посему не желал находиться в четырех стенах, и избыточное присутствие слуг  его тяготило, словно каждый из ни был соглядатаем  матушки Нищи но дайме. И потому, беззаботно велев всем оставаться в своих комнатах, советник дайме, только в сопровождении верного своего Ину-гами, отправился на прогулку – полюбоваться садом, где протестуя против ночной строгости любимого цвета Минамото Куро, должны были цвести  вишневые деревья.
Приятное взору зрелище, открывшееся с небольшого мостика, соединившего, берега  канала, где могли бы спокойно проплыть вряд  три лодки,  заставило Мураки замедлить шаг. И взгляд его, придирчивый и пристрастный, выхватил за невысокими зарослями еще не зацветших кустов знакомый силуэт.
Советник даже не прибавил шага, и со стороны могло показаться, что он идет следуя прихоти неровной дорожки, а не преследуя желанную цель. Но поравнявшись с Мибу-доно, Казутака позволил тому сначала увидеть себя, а потом осведомился, вежливо склонив голову:
- Мибу-доно, как личный телохранитель почтенного Хигащи но дайме, изволит даже в саду ожидать лазутчиков и убийц? – голос Мураки звучал мягко и ровно, но не расслышать в нем ласковые нотки, мог бы только глухой.

+1

50

Ория пожалел, что не взял с собой трубки для табака. Ведь так, заметь его, праздно слоняющимся по саду какой-нибудь чрезмерно болтливый мононоке, всегда можно было сослаться на желание насладиться трубкой в уединении и тиши сада. Впрочем любые сплетни не тревожили Орию, а дворцовые интриги обычно обходили стороной – место любимца даймё человек заработал себе искренней любовью и преданностью своему господину, потому очернять его имя перед лицом Куро было не только бесполезно, но и небезопасно. Если владыка не пожалел собственного сына, отправленного в ссылку несколько десятилетий назад, то что и говорить о клеветниках…
Несмотря на то, что сад этот славился своей красотой и всегда был одним из любимых мест самурая, сейчас он не обращал никакого внимания на быстротечную прелесть вишнёвого цвета, наполняющего прохладный ночной воздух сладким ароматом. В такие ночи, как эта, к благоуханию вишен примешивался ещё и лёгкий, едва ощутимый запах весны – и сердце даже самого старого и умудрённого сединами мононоке начинало подрагивать от предощущения возможной любви, а те, кто чересчур торопливо связали себя клятвами начинали задумываться, а не поспешили ли они… Ории такие мысли не приходили в голову и к неясным обещаниям, данным год назад Первому Советнику и подтверждёнными цветами, отосланными в ответ на его дары, относился со спокойной серьёзностью, как человек, готовый выполнять свой долг до конца и отвечать за свои слова в любом случае.
И всё-таки боги благоволили Ории, потому что в весеннем воздухе соткался высокий силуэт, и Мибу понял, что ждал не зря ещё до того, как зрение позволило ему определить, что сердце его не ошиблось. Ину-гами, чинно вышагивающий рядом с Мураки, только подтверждал, что молчаливый призыв самурая была услышан.
В голосе Первого Советника не было насмешки – только улыбка, и Ория не мог не улыбнуться в ответ, покачав головой:
- Я был бы дурным начальником стражи, Мураки-доно, если бы лазутчики и убийцы имели хоть один шанс пробраться сюда, - он сдвинулся со своего места, направляясь навстречу к мужчине, и учтиво поклонился ему. – Уважаемый Первый Советник решил полюбоваться вишнёвым цветом? У ваших покоев цветёт одно деревце, совсем молодое… уверен, вы обратили на него внимание.
Слова Ории было достаточно откровенны, пожалуй даже излишне, ведь они означали и то, что сам Ория был у его покоев, поджидая советника. Куро-даймё остерегал его и советовал быть осторожней с этим человеком. Не от таких ли откровений? Впрочем, сказанного уже было не вернуть, а сожалеть о содеянном – удел женщин, а не воинов.
- Я был бы рад показать Вам красоты садов, Мураки-доно. Ночью они имеют особую прелесть.

+1

51

Они оба, закаленные бесконечными придворными интригами, выглядели в эти мгновения чуточку отстраненно, словно начавшаяся беседа  действительно была не более, чем обменом светскими любезностями, а мягкие, вежливые улыбки,  чуть приподнимавшие уголки губ – лишь данью необходимости.       
- Было бы непростительным упущением, оказаться в дни цветения сакуры подле столь прекрасного сада, - ответил Казутака в тон самураю, - и ограничиться лишь видом из окна. Хотя хрупким изяществом  упомянутого Вами деревца можно любоваться очень долго, мне захотелось увидеть и другие… места.
Слова Ории, легкие, словно морской бриз, ласкали слух согласием, звуча в унисон с мыслями и желаниями советника Великого белого дома. Был ли Мибу-доно проницательным дипломатом, или предложение его шло от сердца – Мураки сейчас интересовало меньше всего.  Он лишь благодарно кивнул и проворковал негромко:
- Будем надеяться, что в этом мире не свершиться ничего, что помешало бы Вам показать мне ночную красоту садов Вашего Господина, да будут дни его правления столь бесчисленны, как капли дождя.
Пес советника недовольно повел ушами, чуткий ко лжи и лести даже своего хозяина и не любивший таких речей.
- Вы кстати, заметили облака над горизонтом сегодня? Завтра будет ветреный день, и  может статься,  от вишневого цвета  мало что останется.
Сказал так, словно им нужно было куда-то спешить и осознал это в тот же миг. А ведь и в самом деле им, смертным, стоило торопиться. У них будет всего несколько десятков прекрасных весен, тогда как мононоке смогут любоваться цветущим деревом, заворожившим Мураки сегодня и полвека спустя. Сколько этих весен они прожили, не зная друг о друге? Сколько проведут в компании воспоминаний и мыслей о встречах и сказанных друг другу словах. Или в сожалениях о несказанных?

+1

52

- Дождь не может длиться вечно, Мураки-доно, и когда-нибудь его капли иссякают. Царствование моего же господина не будет знать конца, - мягкость и вкрадчивость голоса Первого Советника не укрылась от его внимания. Он не желал здравия правителю, даже пёс это понял, Ория же, хоть и отличался собачьей преданностью по отношению к Минамото Куро, глупцом не был. – Пойдёмте, мне интересно, найдёт ли красивыми эти сады Первый Советник Щиро, да не позволят Боги ему слишком быстро завершить свой путь.
Дерзкий ответ, которого Мибу никогда бы себе не позволил в ином обществе, был предупреждением мужчине. Честное и открытое сердце воина не терпело лживых и льстивых речей, а тактичность и лесть – слишком разные вещи, чтобы начальник стражи их мог спутать.
Ория начал движение, негласно предлагая мужчине следовать за ним, и под его обувью тихонько поскрипывал чёрный зернистый песок, которым были обозначены дорожки в саду.
- Сегодня я не смотрел на небо, Мураки-доно. Мой взгляд занимало вовсе не оно, но если Вы так говорите… - склонив голову таким образом, чтобы длинная чёлка упала на лицо, позволяя собеседнику видеть уголок улыбки самурая, ответствовал Ория. – Не за это ли мы так восхищаемся вишнёвым цветом? Скоротечность и опадание сакуры воспели так много поэтов, с красноречием которых мне, косноязычному воину, и не тягаться, что я не знаю – стоит ли мне продолжать.
Дорожка, петляя, уводила их в глубины сада, но через несколько поворотов, Ория свернул на едва приметную тропку, не присыпанную чёрным песком, что указывало на непопулярность подобного маршрута. Тропинка шла в гору и немалым образом именно благодаря этому факту не входила в перечень излюбленных маршрутов для прогулки у придворных – им, в пышных и дорогих одеждах во множество слоёв, было неудобно и неприятно подвергаться физическим нагрузкам. Ория же, как начальник стражи, имел одеяния лёгкие и свободные, игнорируя разноцветье дорогих кимоно и предпочитая им удобные хакама и косодэ в тон.
Наверно, стоило поблагодарить за подарки, которые идущий рядом мужчина присылал, но Мибу показалось это неуместным. В конце концов, он ведь не гейша, благодарящая своего покровителя за знаки внимания… Самурай споткнулся на ровном месте. Образ этот навеял неясные то ли мысли, то ли чувства из прошлого – и, в который уже раз, усилием воли молодой человек отогнал их. Знакомство с Мураки пробудило те, другие и неправильные воспоминания, которым в его теперешней жизни и вассальном служении места не было.
- Я рад снова видеть Вас, Мураки-доно. Год – для моего повелителя это немного, но для нас, людей, достаточно, чтобы тосковать, - просто произнёс он, решив отринуть все прелюдии.

+1

53

Идеальное начало беседы, подобное правильно разыгрываемым фусеки* на гобане обещало, как показалось первому советнику,  приятный, неспешный разговор поэтического характера. Подбирая слова и тщательно конструируя обороты речи, позволяя голосу журчать мерно и мелодично, подобно  лесному ручью, можно было бесконечно наслаждаться беседой,  не допуская, чтобы важные откровения проявлялись за изящными фразами слишком явно. Пусть будут подобны легкой ряби на озерной глади,  отражающей в мельчайших деталях красоту перевернутого мира.
Но Мибу-сан решил иначе.
Так просто и легко, так болезненно-откровенно можно было бы  вонзить вакидзаси над ровной складкой оби  одним оточенным ударом направляя острие короткого меча до самой души.  Серые глаза Мураки стремительно потемнели – расширившиеся вмиг зрачки почти скрыли светлую радужку, выдавая яркий всплеск эмоций. 
Можно было бы объяснить это и сумерками и тем, что мужчины  оказались под сенью  огромного дерева, чьи тяжелые ветви  склонялись так низко, что  скрывали  оказавшихся под ними едва ли не по пояс.  Казутака не сумел сдержать естественный жест поддержки,  вызванный заминкой спутника и  поддержать Орию под локоть.
- Каждый час был подобен дню, - тихо добавил он, - и дня не было, чтобы ты не приходил в мои мысли.
За откровенность стоило платить лишь откровенностью.
Просто потому что это – справедливо.
Мураки подумал вдруг, что небеса сочли, что каждый из них достаточно силен духом, чтобы принять испытание таким чувством и прожить с ним достойно мужчине.  Пожелай он сам женщину, ни расстояния, ни положение ее не стали бы для Первого советника преградой и даже отказ был бы принят лишь как неразумная отсрочка капризного существа, по природе своей не способного принимать верные решения.  Но Ория должен был выбирать сам, разрываясь между чувствами, желаниями, долгом и служением.
И тем сладостней было теперь послевкусие от его слов.
- Мы, люди, слишком остро чувствуем бег времени, - продолжил он, позволив себе перехватить руку спутника у запястья.
Мгновенно нашел подушечкой пальца тревожно бьющуюся под кожей жилку.
- Каждый удар сердца для нас – это упущенный шанс, каждый выдох – несказанное слово.  Мы дорого платим за мгновения счастья, Мибу-сан. Куда дороже, чем существа, мерящие свою жизнь столетиями.
Откуда возник этот странный жест, такой естественный, как сознавал сам Казутака, для него самого и имеющий определенное значение, несмотря на  бессмысленность  здесь, в мире мононоке. Так делают люди.  В определенных ситуациях, когда одному из них важно прочесть по биению пульса состояние другого. И далеко не все умеют читать ритмичное биение пульса.  Казутака Мураки умел и знал, совершенно определенно знал, что Ория Мибу – тоже.  И умений таких, общих для обоих было очень много…

+1

54

Мураки поддержал его. Этот, казалось бы, совершенно естественный и совсем не символичный жест отчего-то запал в душу самурая. Может быть, дело было в том, что жест этот оказался мимолётным и чересчур естественным, будто так и должно было быть.
Вне всякого сомнения, они знали друг друга и в прежних своих жизнях. Смутные воспоминания об этом часто приходили к Мибу во снах и наутро он испытывал гложущее чувство вины перед своим господином. Воин должен быть предан и во сне, и наяву, но, несмотря на душевные терзания, он с замиранием сердца ждал повторения.
Были ли они близки и прежде? Пальцы Мураки, интимно перехватившие его запястье и считывающие биение его сердца, утверждали именно так. Но отчего-то даже сейчас Ория был уверен, что близость даже в прошлых жизнях не оставалась лёгкой.
- Сакуру ценят за мимолётность, Мураки-доно, - помолчав, наконец, прервал тишину молодой человек. – Но мне кажется неправильным ценить эти мгновения выше за их редкость и мимолётность. Сердце женщины любит непостоянно – в разлуке, говорят, сильней, ведь тогда любовь её больше похожа на утончённое хайку. Мы же мужчины. В любви нам приличествует не утончённость, а искренность.
Он не стал высвобождать руку из цепких пальцев первого советника, позволяя и ему, и себе находить в этом жесте опору.
В саду не было тихо. Запевали ночные птицы, цикады едва слышно пели, а лёгкий ветерок приятно освежал лицо и дерзко проникал под одежду, касаясь кожи. Тропинка всё так же вела в гору, она стала круче, но это был последний рывок.
- Вы совершенно правы, Мураки-доно. Каждое мгновение мы что-то упускаем… но тем отрадней знать, что слова иногда не нужны, - Ория не удержался от улыбки, вспомнив, как утончённо они обменивались подарками и как символичны были избранные ими способы общения. Это не казалось ему глупым сейчас, всё было решено и сделано правильно – соразмеренно самим себе и времени, разлуке, которая пролегла между ними непреодолимым потоком, через который всё никак не спешили перекинуться живым мостом сороки. – Нам отмерен не такой уж и большой срок, мгновение по меркам тех, кто был рождён здесь. Именно поэтому у нас нет прав на ошибки, Мураки-доно. У нас попросту не останется времени на то, чтобы эти ошибки исправлять.
Но пальцы первого советника всё ещё сжимали его запястье и здесь ошибки не было. Как не было ошибкой и то, что Ория не спешил словами подтвердить свою приязнь. Подушечка пальца спутника имела возможность чувствовать биение его сердца, зачем тогда понапрасну тревожить дивный ночной воздух, наполненный густым и сильным ароматом хвои теперь, когда они покинули территорию сладкого благоухания ночных цветов?
- Мы пришли.
Тропинка закончилась внезапно, равно как и подъём. Среди сосен – нетипичный выбор деревьев для сада – сперва мелькнул кусочек тёмного неба, и через пару шагов они оказались на небольшой поляне, с которой открывался вид на большую часть сада.
Внизу, с той стороны, откуда они пришли, шумело и волновалось под ветерком белое море сакуры. Неподалёку сладко пахла глициния и этот аромат, смешиваясь с резким хвойным, казался почти терпким. Первый Советник не ошибся – тучи всё наступали, пригнанные ветром, они скрывали звёзды, а неполная ещё луна то и дело выныривала из своих небесных нарядов. Луна эта даже сейчас была намного ярче, чем в мире живых, и Ория, окинув взглядом сады своего господина, в который уже раз почувствовал, что они не завершены, что чего-то не хватает… и в этой незавершённости, видимой только свысока, и кроется изюминка.
Он не стал уточнять, что это место считал своим и что популярностью оно среди мононоке не пользовалось – знали ли о нём те вообще оставалось для молодого человека загадкой – во многом потому, что посчитал это очевидным.
- Всё и сразу, Мураки-доно, - Ория позволил себе паузу, достаточно двусмысленную, но тон его не был возвышенным. Так ребёнок предлагает старшему восхититься его хитростью и остроумием, радуясь тому, что заставил его улыбнуться. И продолжил. – Весь сад, как на ладони.

+1

55

В какой-то миг, пока самурай говорил об искренности в любви, более подобающей мужчинам, нежели изящные речи многословных признаний, Мураки накрыло уже знакомое желание защищать и оберегать этого человека. Всплыло в памяти юное, сосредоточенно-серьезное лицо Ории, явно оторвавшегося от какого-то рутинного дела, чтобы поднять взгляд на собеседника и одарить того короткой, теплой, усталой, но исполненной глубокого чувства  улыбкой.  И Первый советник Правителя Западных земель Агарты понимал, что образ этот – именно воспоминание, а не игра воображения, не представление о том, как бы Мибу-сан мог выглядеть в свои двадцать лет – пору расцвета юности.
Наваждение рассеялось от резкого порыва ветра, и  Казутака разжал пальцы, скорее почувствовав, нежели услышав слова Ории: «Мы пришли».
Окинув взглядом цветущий сад, он ощутил в развернувшейся перед ним картине некую дисгармоничность, рожденную то ли неожиданно крутыми изломами  аллей, то ли избыточностью беседок и павильонов в той части сада, что, верно, была закрыта для входа большинства придворных и предназначалась для обитательниц  ооку, если Минамото Куро держал гарем.
- Чтобы получить все и сразу,  Мибу-сан, - невозмутимо произнес Казутака, позволив себе наставнический тон, - придется рискнуть всем и сразу.  Хорошо и спокойно жить не делая ошибок, но… может статься, что ошибка должна быть такой, чтобы превратиться в единственно возможную для всех судьбу.  Иначе все, что нам останется это обозревать свою жизнь с высоты прожитых лет и предаваться воспоминаниям о мгновениях, так и не воплотившихся в желаемое.  Как этот сад. Ведь явно, что тот, кто задумал его планировку желал создать иное, нежели то, что предстает нашему взору.
Ветер, постепенно набиравший силу колыхал кроны цветущих деревьев и с высоты, где стояли люди, сад казался молочно-розовым, с просинью, неспокойным озером.

+1

56

- Не должно сожалеть о том, чего не случилось – ведь в том, что произошло есть перст богов. Этот сад удивительно дисгармоничен, Вы согласны? Это похоже на соринку в глазу, мешающуюся, но не смертельную, - Ория улыбнулся в ответ на замечание Первого Советника. – Но если Вы присмотритесь повнимательней, то заметите, что подобная дисгармония и притягивает взгляд. Западает в сердце. Может быть, подобное строение сада – вовсе не попытка исправить ошибку, а именно тот замысел, который имел создатель сада изначально. В любом случае, важно лишь то, какие чувства сад вызывает.
Он промедлил всего несколько мгновений, а потом взял Мураки за руку, садясь на мягкую подстилку трав и, тем самым, предлагая ему опуститься рядом. Добравшийся и сюда ветерок зашелестел листьями мисканта, заставляя траву танцевать и переплетаться, словно в любовной тоске.
- Под нами – розовое море, неспокойное. Только вместо соли в воздухе – сладость. А мы над ним опутаны мискантом, - Ория сидел прямо, ожидая, когда к нему присоединиться Первый Советник и зная, что такому утончённому и светскому человеку, каким является Мураки, фраза «опутаны мискантом» скажет многое. Ведь именно с этой качающейся травой сравнивали любовные узы поэты. Мибу поэтом не был, но сила образов пленила его. – Первое, что я увидел, когда оказался здесь – это море. Оно штормило, а вдалеке ветер метал по волнам два судёнышка. Да что там… они больше походили на жалкие лодчонки. Моя одежда и волосы пропахли солью так, будто я и сам – рыбак. С тех пор прошло уже немало времени, я больше ни разу не видел того моря, но, знаете, Мураки-доно, я тоскую по нему. Так же, как тосковал и по Вам. Я писал Вам, что Вы для меня – как то море. Я видел его только раз, но грежу о нём постоянно.
Смутившись собственной откровенности, Мибу произнёс суховато, будто пытаясь оправдаться:
- Я не отправлял Вам писем. Надеюсь, Вы простите меня.

+1

57

Слова Мибу-сана, сурового воина, отвечавшего за жизнь и безопасность могущественного тэнгу, были  исполнены поэтики. Самурай с равным мастерством владел и мечом и словом, как и положено человеку благородному и достойному.  Ценили ли при дворе Хигащи но даймё  его таланты?
Мураки ревниво подумал, что едва ли Минамото-сама оказался бы неспособен понять, сколь удивительный дар достался ему по милости судьбы, но уверенность, что  в Доме белого даймё у Мибу было бы куда больше возможностей, поднялась до осознания на волне этой минутной ревности.
Он опустился подле самурая, но сделал это неспешно, аккуратно расправив полы своего одеяния,   дабы непрошенные складки не пересекли идеально отглаженный белый шелк.  Выглядело это несколько нарочито-отстраненным, но год назад откровенность в проявлении чувств, каковую позволил себе Казутака, оттолкнула Мибу. И если в собственном выборе Первый советник Тайра Щиро не сомневался ни единого мига, то в желании и решимости  своего спутника не мог быть уверен.  Возможно, все было бы проще,  заговори Мураки с самураем языком сравнений и поэтических образов, но опутывать сердца мужчин лианами слов и обетов, светловолосый чужак в мире Агарты полагал уделом женщин.
Во всяком случае, госпожа Кагуя была в этом искусстве непревзойденной мастерицей.  Как и в плетении чар, ставших для ее любовника такими привычными, что сейчас, все происходящее казалось ему  нереально отчетливым, словно с мира вдруг сорвали тончайший, подобный легкой туманной дымке, полог.  Его тревожила и пьянила близость желанного мужчины,  волновало сладкое благоухание сакуры и запах потревоженных трав.
- Быть может однажды, - Мураки проговорил очень тихо, почти интимно, - Вы пожелаете прочесть мне их лично. Ну а если этого не случится, - он лукаво сощурился, подняв лицо к вновь открывшейся в просвете меж облаков луне, - я буду просто знать, что эти письма были. 
Луна, огромная и яркая не тревожила Мураки, но вызывала воспоминания, далекие и блеклые, словно из другой жизни.
- Вы когда-нибудь думали, Мибу-сан, о том, что в Агарте известны лишь шестеро людей, и что мы не помним ни своих семей, ни своей юности, словно их и не было.  Это не было бы так странно, если бы за годы моего пребывания при дворе моего господина,  появился  хотя бы еще один человек, или я отыскал бы в летописях истории тех, кто бывал здесь раньше.  Наши предшественники здесь оказывались столь редко, что история каждого удостоилась  своего свитка.  Если вам интересно, я как-нибудь расскажу пару из них.

Отредактировано Muraki Kazutaka (2014-07-30 04:17:47)

0

58

Опустившись рядом, Мураки расправил склады своих белоснежных одежд. Этот жест не показался Ории жеманным или наигранным, наоборот, вызвал уважение – тот, кто следит за каждой мелочью в своём облике, следит и за тем, что скрывается за внешностью. Мибу искренне верил, что внутреннее уродство не будет долго таиться в душе, а сразу выплывет наружу, а внешняя красота невозможна без духовной. Первый Советник Мураки подтверждал эти догадки, ведь его красота соответствовала тонким порывам его души, которые мужчина демонстрировал не только присланными подарками, но и изящностью и глубиной его речей.
Близость возлюбленного – а Ория имел мужество признать себе, что именно так следует величать Первого Советника чужого господина, волновала, и ни один аромат вокруг – ни благоухание глициний, ни долетающие ароматы цветущей сакуры, ни горьковатый запах примятого мисканта не могли затмить запах Мураки-доно, слишком сложный, чтобы вычленить какие-то определённые нотки. Но он волновал куда сильней, чем красота окружающего сада, хотя в неравномерном сиянии то и дело скрывающейся в облаках луны тот и выглядел достаточно живописно. Рука Мураки лежала совсем рядом с его собственным запястьем, и воин на мгновение испытал жгучую ревность к стеблям мисканта, которые так интимно проскользнули между пальцев Первого Советника.
- Всё может быть, - уклончиво отозвался Ория. В письмах он позволил себе много откровенности, слишком много, чтобы читать их Мураки-доно, но разве не откровенность недавно он воспевал, указывая на то, что именно так пристало любить мужчине? – Я думал вручить их Вам в час разлуки, если наши сердца всё так же будут стремиться друг к другу… вот почему я желал бы никогда их не вручать, ведь это означало бы, что нам никогда более не предстоит разлука.
Он сдвинул ладонь в сторону и теперь мизинец Ории соприкасался с мизинцем Мураки. Воин не стал накрывать его ладонь своею, посчитав это слишком явным выражением приязни, которое навязывать в первые часы встречи было бы невежливо, хоть и желанно.
- Мне конечно же интересно, Мураки-доно, - согласно склонил голову Мибу. Слова мужчины, однако, заставили его задуматься о своём месте в этом, таком родном и понятном мире. – Мой товарищ, Окидзаки-сан, очутился при дворе господина Минамото вместе со мной. Он тоже человек… помимо Вас при дворе Тайра-доно – Фокуда. Значит ли это, что мы все знали друг друга в прежней жизни и по какой-то причине одновременно оказались здесь?
Этот вопрос занимал его, но не являлся основополагающим. Минамото-доно, обласкав Мибу своим вниманием и ласками, как-то обмолвился о том, что жизнь воина до его служения подошла к концу – а, значит, не нужно придавать ей слишком много внимания. Ория стыдился своего любопытства, куда больше подходившего бы женщине, но вопросы его происхождения и прошлого, конечно же, занимали самурая. И, тем не менее, какой бы ни была его жизнь там, раньше – теперь он обрёл новую.
- Я помню Вас, Мураки-доно, - это прозвучало тихо, как откровенное признание. Но потом голос окреп. – Остальных же совсем не помню.

+1

59

Сдерживать желание много сложнее, чем позволять ему проявляться в витиеватых фразах и осторожных метафорах. Тем томительней и острей было чувство, захлестнувшее Мураки в миг, когда их с Орией пальцы соприкоснулись.
Ни единого случайного жеста, ни одного неосмотрительного слова – ничто не нарушало гармонию этого вечера и этого разговора. Казутака сдержал желание собственнически и властно притянутьОрию Мибу к себе,  обнять решительно и властно, чтобы  сквозь все слои их одеяний ощутить жар живого и желанного тела.
-Ради этого можно пожертвовать многим и рискнуть сегодняшним благополучием и милостью неба, - спокойная уверенность голоса Первого советника сейчас обрела вдруг угрожающие нотки.
Ория не мог не понимать, что его желание, прекрасное и полностью разделяемое собеседником, не осуществиться, если  оба они позволят всему в этом мире оставаться на своих местах.  Мураки многое сделал за год, чтобы сама эта встреча могла случиться. Он готов был бы обречь своего юного господина на бессмысленную войну с черным соседом, и сам бы последовал за Тайра Щиро, лишь бы знать, что Мибу, стоящий позади своего властелина, находится на расстоянии пары тысяч шагов. Но, будучи, политиком и тонким дипломатом, предпочитал игру более сложную и осторожную.
Изменить положение вещей в мире Агарты виделось Первому советнику делом куда более возможным, нежели счастье двух любящих людей, разделенных войной.
- Я же просто знаю, что Вы, Мибу-доно, - Казутака повернул голову к собеседнику и теперь смотрел на самурая, все с тем же легким, чуть ироничным прищуром, - всегда были важной частью моей жизни.  Остальные же… - рука  Мураки поднялась в жесте пренебрежения. Бледные пальцы  сжались на миг и раскрылись, словно Казутака стряхивал с них невидимые капли воды или песчинки, а после опустилась обратно.  Но уже поверх  узкой кисти  самурая.
-  просто осенние листья, подхваченные ветром. Люди… всего лишь люди
Сейчас слово «Люди» прозвучало пренебрежительно и холодно.  Где-то, в другом мире, так же были они с Орией и остальные… всего лишь люди.
Всего лишь мононоке с их вековыми традициями и магией, всего лишь воля небес…
Какая малость для тех, кто решил быть вместе.
- А еще незадолго до Вашего появления при дворе дайме, здесь были приняты Ядзо Тамура и его ученик Канэскэ Ногути, - напомнил Мураки, - мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы заполучить эти сведения, хотя, уверен, они не являются тайной.  Но эти блистательные актеры, в отличие от нас…
Он не произнес вслух «не совсем люди», поскольку слишком давно привык к точным определениям и это «не совсем» ему самому не нравилось.
-… куда более органичны для общества мононоке. Вы, Мибу-доно, знакомы с ними больше, чем я. Что скажете?

+1

60

Речи Мураки-доно всё так же оставались изящными, но тон в них изменился. Так заранее узнают о приближении грозы насекомые, замолкают птицы, предощущая появление тяжёлых туч на небе. И Мибу вновь вспомнил предостережение своего господина… этот человек – опасен. Ория не испытывал страха, но в этот момент чётко осознал, что за изящной маской, которую сегодня Первый Советник не надел, скрывается страстное сердце, в своей нетерпеливости готовое идти на неоправданные жертвы. Мибу не почувствовал отторжения от этого нового знания, но осознал, что нести ответственность придётся и ему. И он готов был это делать.
- Видимо, в какой бы реальности не оказались души – сердца стремятся друг к другу, Мураки-доно. Быть частью Вашей жизни для меня так же важно, как и то, что Вы – часть моей, - от мужчины, конечно же, не укрылся жест Первого Советника. Тот накрыл его ладонь своею, но было ли это символичным жестом или бессознательным? Переплетя пальцы, они давали друг другу негласные обещания и подтверждения своей приязни. Ладонь же, накрывшая его кисть, не позволяла трактовать себя иначе, как собственнический жест. Мибу решил, что комментировать это не стоит. В конце концов, Мураки-доно уже успел составить о нём впечатление и если бы это впечатление было видением его, как слабого или готового идти на поводу человека, вряд ли Первый Советник утруждал бы себя ухаживаниями длинной в год. Отталкивать эту руку было бы жестом жеманной красавицы, которая твердит «нет», прижимаясь к возлюбленному ближе и умоляя взглядом не слушать её речей. Тяжесть и тепло ладони возлюбленного были приятны и желанны, однако пренебрежение в голосе Мураки заставило тень пройти по лицу начальника стражи. Как бы ни ограничены были возможности и способности человека в мире мононоке, стоило ли выказывать подобное презрение к своему роду?
- Листья, подхваченные ветром – образ, который волнует сердца поэтов, Мураки-доно. Как ценят листья за их красоту, так и не должно ли нам оценивать по поступкам и содержанию? – Ории не нравились собственные слова. Меньше всего ему сейчас хотелось принимать менторский тон и вовлекать советника в долгий спор, но промолчать было бы дурным тоном. Трусостью.
- Я действительно часто провожу время в их обществе, впрочем, в этом нет ничего удивительного, - склонил голову в знак согласия Ория. – Тамура-доно заслужил любовь и благосклонность моего господина своим талантом, а его ученик – обладает самым нежным голосом и самыми чуткими пальцами, под которыми лютня заходится любовной песнью. Они действительно стали неотъемлемой частью двора, и я не могу представить их в месте ином, нежели здесь. Я согласен с Вашими суждениями, Мураки-доно, однако Вы ошиблись… Тамура-доно не человек. Его кицунэ-мэн – его лицо и я ни разу не видел, чтобы маска покидала этого уважаемого актёра… это заставляет меня радоваться, что Вы, Мураки-доно, всё же можете снимать свои маски.
Повернувшись, Ория протянул свободную руку и кончиками пальцев коснулся бледной щеки Советника – бережно, будто даже лёгкое прикосновение могло причинить боль этой тонкой коже. Этот интимный жест был своеобразным ответом на нежную тяжесть ладони Мураки-доно, жестом, призванным дать ему понять, что роль ведомого – это вовсе не то, на что соглашается Ория.
Вернувшись в прежнее положение – подушечки пальцев помнили прикосновение – Ория продолжил:
- Ногути-сан, тем не менее, действительно человек. Мой господин хранит его от дурного глаза, ведь потерять такой талант было бы настоящей трагедией, но даже его покровительство блекнет, и да простят мне боги мою дерзость, перед той ревностью, с которой охраняет своего ученика Тамура-доно. Как зеницу ока.

0


Вы здесь » Descendants of Darkness. Celestial War. » Flashback » Агарта Моногатари


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC